Годовщина трагедии: 30 лет аварии на Чернобыльской АЭС

Трудно поверить, но со дня Чернобыльской катастрофы, ставшей одной из самых серьёзных техногенных аварий в мире и перевернувшей сотни тысяч судеб, прошло уже тридцать лет. 26 Апрель 2016, 11:56
Трудно поверить, но со дня Чернобыльской катастрофы, ставшей одной из самых серьёзных техногенных аварий в мире и перевернувшей сотни тысяч судеб, прошло уже тридцать лет. Почти полжизни. Это та страница нашей истории, которую, перелистнув, нельзя забывать, и чьи уроки нужно помнить всегда. Наша страна в те дни, как и многие страны-соседи оказалась на грани страшной экологической катастрофы. Что спасло её? Люди. Те, кто, не жалея себя, своей жизни и здоровья закрыли взорвавшийся реактор. Кто, видя зашкаливший дозиметр, не поворачивали назад. Кто, понимая всю опасность предстоящего задания, всё равно садились в вертолёты и летели на Украину, чтобы прийти на смену своим товарищам, отправившимся в госпиталь. Именно вертолётчики были подняты по тревоге тогда, когда ещё никто в стране не знал про аварию. И именно им досталась самая опасная работа — получая колоссальное облучение летать над открытым реактором. Годы идут и чем дальше, тем ценнее воспоминания непосредственных участников тех событий. 
Одними из первых, кто был поднят по тревоге после аварии, были лётчики торжокского 344 Центра боевого применения и переучивания лётного состава армейской авиации. В их числе был Владимир Александрович Прасолов, ныне подполковник запаса, заслуженный военный штурман РФ, награждённый орденом Красной звезды за участие в ликвидации последствий аварии на Чернобыльской АЭС. А тогда — капитан, штурман в экипаже заместителя командира полка Николая Александровича Мезенцева. И именно его экипаж летал на разведку реактора перед тем, как начались работы по его засыпке. Владимир Александрович рассказал нам, как всё это происходило.
Было 27 апреля, воскресенье, обычный выходной день, один из немногих выходных, которые нам тогда выпадали. Нас подняли по тревоге в 8 часов утра. Причина тревоги озвучена не была. Мы собрались, приехали на аэродром. Нам дали команду: «Командирам и штурманам собраться на командном пункте». Приехали на командный пункт. Пытаемся узнать, в чем же дело. Нам говорят: «Вам стоит задача — перебазироваться на аэродром Чернигов». Чернигов не очень далеко, но это другой военный округ! А задачи, которые мы обычно решали в Торжке, не предполагали перебазирования на Украину, в другой военный округ. Это было странно, никому не понятно. Мы спрашиваем: «Как лететь? Какие маршруты перелёта?» Нам говорят: «А как вам удобнее?». Мы отвечаем: «Разумеется, по кратчайшему маршруту». Нам говорят: «Хорошо. А промежуточный аэродром для дозаправки будет тот, который выберете». Так около 12 часов дня мы вылетели на Украину.
Одновременно летели 5 вертолётов: три Ми-26 и два Ми-6. Подходим к Чернигову, и слышим, что на канале связи слишком много радиообмена. Явно не мы одни туда летим. Потом вдалеке увидели на подходе ещё группу из нескольких вертолётов. Это оказались ребята из Новополоцка на Ми-26. И весь аэродром был уставлен вертолётами. Там стояли вертолёты Александрийского полка, который базировался на Украине. И фактически эти экипажи на реакторе были первыми, потому что их подняли по тревоге в ночь взрыва. И только прилетев на аэродром, мы узнали о том, что произошла авария на Чернобыльской АЭС.
Постановку задачи проводил генерал-майор Антошкин Николай Тимофеевич, начальник штаба – 1 заместитель командующего ВВС Киевского военного округа. Он рассказал нам подробности и поставил задачу: «С рассветом вы вылетаете и начинаете забрасывать реактор мешками с песком и свинцом. Надо засыпать жерло этой смесью». Дело в том, что смесь песка со свинцом даёт при плавлении стекловидную массу, которая должна была затянуть горевший реактор. Николай Александрович Мезенцев, старший нашей группы, предложил два варианта решения задачи. Первый состоял в том, что для вертолётов Ми-26 нужно было к утру изготовить два контейнера, в которые на земле будет загружаться смесь. А экипажи, зависая над реактором и, используя системы вертолёта, будут открывать створки и высыпать груз в реактор. Вторым вариантом решения стали купола парашютов. Было решено выкладывать в них мешки и сбрасывать всё вместе в реактор. К утру были изготовлены два контейнера и приспособления для сброса куполов.
На следующий день с рассветом встали, приехали на аэродром. А там густой туман. Поэтому командование приняло решение, отправить один экипаж на разведку, посмотреть, что происходит у реактора. Мы с нашим экипажем: заместитель командира полка Николай Александрович Мезенцев, командир эскадрильи Сергей Владимирович Кузнецов, я — штурман, бортовой техник — капитан Избулатов, механик — прапорщик Рубель, и полковник Нестеров полетели. От Чернигова до реактора около 70 км. Летим под поднявшимся туманом, на высоте примерно 30 метров над землёй. Долетаем до Днепра, а там, как говорится в авиации, «миллион на миллион» — ясное небо, солнце светит, туман как обрезан. Понятно, что можно работать, выполнять полёты. Но разведка была нужна не только для оценки погоды. Важно было оценить обстановку на самом реакторе. На подлёте я включил дозиметр, чтобы видеть уровень радиации внутри кабины экипажа. У прибора градуировка на пять уровней измерения радиации. Я его включил на первый поддиапазон 0-10 рентген. Стрелочка — раз! — и на упор. Я на второй диапазон. Она — раз! — на упор. Я на третий, четвёртый, пятый. И вот в пятом диапазоне, на высоте 200 метров, когда до реактора оставалось около километра, прибор зашкалило. А в пятом диапазоне максимальное показание 500 рентген в час. Когда подлетели ближе, во рту начал появляться довольно явный металлический привкус, губы начали покрываться белым налётом.
Подлетели, загасили скорость с тем расчётом, чтобы медленно пройти, посмотреть. Прошли над реактором, вернее над тем, что от него осталось. На высоте 200 метров температура за бортом была более +60 градусов — дальше прибор не показывал. А над реактором вьётся безобидный такой, белый дымочек. Внизу — квадрат из полуразрушенных стен, и внутри того, что осталось от реактора, клокочет красная расплавленная масса, похожая на лаву вулкана, покрытую чёрным шлаком. И из неё балки торчат кое-где. Вот это мы и должны были засыпать песком со свинцом. Посмотрели, разведали и полетели на площадку, где осуществлялась погрузка. В тот день работало четыре или пять вертолётов Ми-26 и десятка полтора Ми-8. В первый день, пока не было доставлено достаточное количество песка, мы выполнили по четыре или пять полётов с грузом. Подлетали к реактору, зависали над ним минуты на две: надо было прицелиться, отойти вправо-влево, подождать пока механик откроет створки. Высыпали, уходили. На площадке снова загружались и снова летели. А 29 апреля с рассвета начали летать уже в полную силу. Песок и свинец подвозили непрерывно, парашюты тоже. Мы прилетали, загружались и улетали. Все друг за другом и по кругу, «каруселью», выполняли эту задачу.
Сложность для экипажей была в том, что как раз у взорвавшегося энергоблока стояла труба. Она была высотой 170 метров. Поэтому нам приходилось зависать выше, на высоте где-то 190-200 метров. И сбрасывать смесь оттуда. Ниже не позволяла эта труба. А может, это было и к счастью, что она не позволяла опускаться к самому реактору. Ведь когда летишь туда, а стрелочка показывает всё больше и больше, то с одной стороны — должен осознавать куда летишь, и какие могут быть последствия, а с другой — стоит задача, которую надо выполнить.
Два дня мы отлетали над реактором, а 30 апреля нас уже отправили в Московский центральный научно-исследовательский авиационный госпиталь. К вечеру пришёл самолёт, и в ночь с 30 апреля на 1 мая вся группа, которая первой вылетела из Торжка, кроме подполковника Мезенцева, была уже там. Мезенцев отказался с нами лететь, сказал, что нужно встретить остальных, научить. Он присоединился к нам примерно через неделю. Мы так и не узнали точно, какое облучение получили, потому что индивидуальные приборы, не показывали реальных цифр. К примеру, у меня этот прибор показал у меня облучение 35 рентген. А что было фактически — неизвестно. Через несколько лет мы узнали, что уровень радиации доходил до 1800-2000 рентген в час. А не 500, как показывал наш дозиметр.
Был показательный момент в госпитале. Когда мы туда приехали, для нас освободили 4 этаж. А Николай Александрович, любимый мой командир, приехал на неделю позже, и его поселили отдельно он нас, на третьем этаже, где лежали пенсионеры, и другие кто проходил какое-то лечение или обследование. А ему было тогда лет 35 примерно. И вот заходит он вечером в холл. Там народ сидит, смотрит телевизор. Его просят: «Молодой человек, переключи канал». Пультов в то время не было. Он подходит к телевизору, а телевизор начинает трещать, и картинка пропадает. Словно помеха пошла. Назад отступил — картинка появилась. Он подошел — опять помеха. Оборачивается, а в холле нет ни одного человека. И в тот же день все, кто мог ходить, сразу выписались. В госпитале не осталось никого! Мы сами были источником радиации. Даже через какое-то время стоило поднести к прибору ладонь — стрелка показывала излучение. Вертолёты, на которых мы летали, пришлось оставить в зоне Чернобыля. После полётов над реактором летать на них было нельзя — они были заражены до предела. Первую партию оставили сразу — сами улетели в Москву на самолёте. Другие экипажи на вертолётах прилетели обратно в Торжок. Но потом отогнали их обратно, оставили на кладбище заражённой техники. Вообще, я отношусь с огромным уважением ко всем, кто там был. Каждый выполнял свою работу. Даже те девчонки-официантки, которые привозили нам обед на поле за 10 километров от реактора, делали важное и ценное для всех дело. Поэтому у нас не принято говорить, кто был первый, второй, третий… Был и был… Кому сколько досталось… Мы сейчас не часто обо всём этом вспоминаем. Не самые приятные впечатления, стараемся не вспоминать.

Ирина Теущакова