Ковчег 47 Либра

Это первые две главы (вместе составляющие нечто вроде пролога) нового научно-фантастического произведения Бориса Е. Штерна, работа над которым уже близка к завершению. Жанр сверхтвёрдой научной фантастики запрещает пассажи, которые вопиюще противоречат законам природы, но допускает предположения, которые могут не выдержать серьёзного научного анализа или оказаться технически не реализуемыми при ближайшем рассмотрении. 14 Ноябрь 2015, 09:22
— И этот о том же! Чёрт меня дёрнул взяться за столь избитую тему!
— Если плохо напишешь, так и будет — избитая. А напишешь прилично, получится — вечная тема.
(Из разговора, подслушанного в самолёте.)


1. Там солёное море лижет тёплый песок…

То место в нашем повествовании, охватывающем огромные времена и расстояния, безусловно, заслуживает нескольких абзацев. Там солёное море действительно целыми днями лижет тёплый песок и лишь изредка утюжит тяжёлыми валами широкий пляж. За пляжем идёт полоса песчаных дюн, а дальше раскинулись гранитные бараньи лбы, кое-где пересечённые моренными грядами, — когда-то в незапамятные времена здесь тёк широченный ледник. Видимо, он стекал с синеющей горной гряды, которая замыкает ландшафт, обозримый с дюн. Это было, вероятно, сто — двести миллионов лет назад, но континенты куда-то двигались, и сейчас здесь тёплый устойчивый климат. Горы, судя по снеговым шапкам, высокие. В таком климате на 35 градусах северной широты вечный снег лежит выше четырёх с половиной километров. Некоторые зубчатые гребни этих гор могли бы представлять интерес для альпинистов среднего уровня. Правда, здесь нет альпинистов.
В одном месте дюны расступаются, пропуская реку, впадающую в море. Устье реки отмечено незабываемой скалой, торчащей из песка примерно в километре от впадения (слева, если смотреть со стороны моря). Она похожа на собачий клык стометровой высоты — вертикальная сторона обращена к морю. Это заведомо не известняк — то ли серый гранит, то ли базальт. Больше, насколько хватает глаз, таких скал там нет.
Иллюстрация: Алексей Таранин
Большую часть года здесь преобладают пассаты, несущие погоду стабильную, как часы. Утро настолько прозрачное, что горы из синих становятся разноцветными: розовыми, серыми, а снежные шапки — золотистыми на солнце и голубыми в тени. В полдень разрастаются кучевые облака. Они клубятся всё выше и выше над поясом гранитных увалов между морем и горами. Их надувает влажный бриз, который взмывает вверх над гранитом, раскалённым полуденным солнцем.

Набухшие облака внезапно обрушиваются тяжёлыми ливнями, и над сушей встаёт двойная радуга. А над берегом всё так же светит солнце и море так же лижет тёплый песок. Вдруг за радугой из чёрно-синего неба начинают лупить молнии. Одновременно радуга и молнии — штук десять в секунду, ломаные и ветвистые. И жуткий нестихающий рокот.

Всё это прекращается, как только гранит остывает от холодного душа. Наступает золотистый вечер и с ним праздник воды, кристально чистой и тёплой. Упавшая с неба вода, скопившись в углублениях, впадинах, желобах, принимает тепло гранита и бежит по извилистым маршрутам к речной долине, прорезавшей бараньи лбы. Это рай для подростков — прыгать в гранитные ванны с прозрачной водой, лезть под тёплые водопады, плыть вниз в потоках по гладким петляющим желобам. Правда, здесь нет подростков. А горы золотятся освежёнными снежными шапками.
Борис Евгеньевич Штерн 

Физик, доктор физико-математических наук, ведущий научный сотрудник Института ядерных исследований РАН, главный редактор газеты «Троицкий вариант — наука». Автор научно-популярной книги о космологии «Прорыв за край мира» (книга — финалист премии «Просветитель», лауреат Беляевской премии). 
Река, текущая в галечной долине, тоже прозрачна, но холодна: она берёт начало из остатков былого ледника — ледничков, спрятавшихся в верховьях долин. Здесь должна бы водиться форель. Но её нет. И много ещё чего нет. Нет комаров, нет деревьев и травы, несмотря на тепло и обилие пресной воды.

Нет ни былинки. Ни паршивой инфузории. Нет вообще ничего, что даже с натяжкой могло бы быть отнесено к живой природе.

Почему? Что здесь случилось? Отравление среды, радиация, взрыв сверхновой? Самоистребление, апокалипсис? Да нет, конечно! Просто вопрос «что здесь случилось?» поставлен неправильно. Здесь как раз «не случилось». Здесь не произошло событие, о вероятности которого мы не имеем ни малейшего представления. Здесь не возникла жизнь.

Мы ведь до сих пор не знаем, как она возникла на Земле. Как любят говорить биологи, занимающиеся происхождением жизни, «вероятность возникновения жизни в подходящих условиях равна произведению двух величин: нуля и бесконечности». И у нас до сих пор нет более чёткой оценки. Нуль на бесконечность… Мы лишь знаем, что результат не равен нулю в точности, поскольку один пример у нас перед глазами. Существуют оптимисты, которые говорят, что вероятность близка к единице, поскольку жизнь появилась на Земле очень быстро — в первые полмиллиарда лет. Но пессимисты возражают: мол, не появись жизнь тогда, когда наша планета была намного активней вулканически, химически и электрически, она бы вообще на Земле не появилась. Окно возможностей тогда же и захлопнулось. С точки зрения пессимистов жизнь на планете может появиться либо быстро, либо никогда. Но нет такого арбитра, который мог бы грамотно рассудить тех и других.
Иллюстрация: Алексей Таранин

Темнеет там очень быстро, ночи, как правило, ясные и звёздные. Человек, лёжа на спине на ещё тёплом песке пляжа, был бы восхищён незнакомыми созвездиями, среди которых бросается в глаза почти правильный полукруг из пяти ярких звёзд. Правда, чтобы спокойно насладиться зрелищем незнакомого неба, человеку пришлось бы воспользоваться кислородным аппаратом. Атмосферное давление там чуть выше земного, но кислорода ничтожные доли процента. Почти весь воздух — азот, немного СО2 и водяного пара. А без фотосинтезирующей жизни какой, к чёрту, кислород?

При этом человек, хорошо помнящий земное небо, будь он даже в кислородной маске, разглядел бы и в этих небесах нечто знакомое. Конечно, тот же раздвоенный Млечный Путь. Но не только. Человек узнал бы Плеяды — они там чуть меньше. Увидев пару очень ярких звёзд — красноватую и синюю, — человек, в принципе, смог бы узнать Бетельгейзе с Ригелем, только без Ориона. И столь же ярко сиял бы Денеб, только без Лебедя.

И взошли бы две небольшие луны. Причём взошли бы с разных сторон, двигаясь навстречу друг другу. Вращаются они, конечно, в одну сторону — в ту же, что и сама планета. Просто одна на высоте 15 тысяч километров обгоняет вращение планеты, другая на расстоянии 100 тысяч километров — отстаёт.

Никто толком не сможет сказать, что здесь недотянуло. Не хватило каких-то соединений? Сказался дефицит тихих лагун, насыщенных органическим бульоном? Недостаточно сильно били молнии? Или просто при наличии всего, что надо, не реализовался ничтожно малый шанс на правильную сборку комбинации молекул (нуль) даже при гигантском числе взаимодействий (бесконечность). И похоже, окно возможностей действительно захлопнулось здесь давным-давно. И вот уже шесть миллиардов лет над побережьем встают стерильно чистые рассветы. И бесплодное море виновато лижет песок.
Иллюстрация: Алексей Таранин

2. Шестьдесят человеческих лет

Нет ничего безмятежней, чем долгий летний день на берегу большой реки. Марк Селин лежал на горячем песке острова, поросшего ивняком. За рекой тянулся ровный крутой горный кряж, покрытый лесом, из которого местами выступали известняковые утёсы. Марк глядел в зеркальную поверхность реки, где горы медленно плыли над облаками. День, казалось, начался в незапамятные времена и ещё будет тянуться неопределённо долго, пока не наступит вечерняя прохлада и с ней придёт зверский голод — нужно будет плыть назад через протоку, вытаскивать из кустов велосипед и ехать домой. А дома — ворчание родителей по поводу долгого отсутствия и лишь потом благословенный ужин.

Но пока солнце высоко и можно ещё долго думать и мечтать. А мечтать очень даже есть о чём. Марк только что поступил в Международный университет передовых исследований. Университет, который превратился в легенду всего за 15 лет своего существования.

Конечно, ему, питомцу этого чудесного захолустья, невероятно повезло. Повезло с тремя учителями — физики, математики и литературы. Повезло с родителями, которые подсовывали хорошие, увлекательные книжки, заставлявшие думать. Да и сам он кое-что сделал для этой удачи, чем честно заслужил сегодняшнюю безмятежность.

Правда, это был один из последних дней расслабленного покоя. Скоро ему предстоит пятичасовой перелёт в новую жизнь. И эта жизнь будет захватывающей!
Иллюстрация: Алексей Таранин


Да и со временем, в котором выпало родиться, Марку повезло. Мир, пережив тяжёлый кризис, как будто очнулся и протёр глаза. Звёзды ток-шоу, герои новостей, которых отец Марка называл «пламенные холуи», «яростные патриоты» и «тухлые мракобесы», куда-то делись, будто ветром сдуло — словно попрятались в какие-то тайные щели. Вместо них появились нормальные, умные люди, причём в таком количестве, что хотелось спросить: где ж они раньше были, где таились десятилетиями? После 75-летнего перерыва люди вернулись на Луну и уже забросили оборудование и припасы на Марс для экспедиции, которая полетит через полгода.

— Впереди захватывающе интересная жизнь, — думал Марк, — как важно состояться в этой жизни, стать настоящим учёным! — И, глядя на отражение гор, сказал себе: — Я обязательно должен вернуться сюда, когда жизнь в основном останется позади. Вернуться через шестьдесят лет, чтобы дать себе отчёт: сбылось ли то, о чём я думаю сейчас. Получился ли из меня учёный? Пришла ли с годами мудрость? Как здорово, если всё это получится, и как хорошо будет здесь лежать, когда за плечами большая жизнь…

Мы часто даём себе в юности всякие глупые обещания и зароки и почти всегда их быстро забываем. Но бывают и исключения: что-то застревает в памяти на всю жизнь, возможно, благодаря каким-то ярким деталям — как это отражение гор, например. Поэтому через 60 лет состоявшийся, умудрённый Марк Селин, человек умеренно широкой известности, вылез из прокатной машины на берегу той самой реки. После непрерывного трёхчасового вождения, как обычно, требовалась пятиминутная реабилитация. При попытке принять достойную человека вертикальную позу болели колени и спина. Чтобы не терять времени, Марк в полускрюченном состоянии вынул лодку из багажника, подсоединил шланг и включил компрессор. Теперь надо было обойти машину пять раз, потряхивая поочерёдно ногами и постепенно распрямляя спину.

— И откуда эта идиотская боль? — думал Марк каждый раз. — Это суставы или связки болят? Какая-то дрянь, что ли, скапливается в них, пока ведёшь машину?

На самом деле Марк с его способностью быстро разбираться в области, где до того он был полным профаном, мог бы за полчаса досконально выяснить, что это за идиотская боль и что там за дрянь. Но вопрос был праздный — просто чтобы занять голову, пока отходишь от езды, и не заслуживал исследования. Через пять минут Марк окончательно выпрямился и, сказав себе: «Ну, теперь я хоть куда!», взвалил на плечо лодку и пошёл к реке.
Иллюстрация: Алексей Таранин
Марк предварительно изучил снимки из космоса и знал, что его любимый островок давно смыт паводками. Как приемлемую альтернативу он выбрал место на левом берегу напротив гор, откуда вид должен быть почти такой же. Надо было выгрести пять километров вверх по течению, но поскольку с плечевым поясом у Марка проблем не было, никакая «дрянь» там не скапливалась, он это сделал легко и довольно быстро.

Погода была такой же, как и тогда, 60 лет назад, — он следил за прогнозом и точно выбрал время. Марк лёг и стал смотреть в реку, где горы точно так же плыли над облаками. Но прошлое пока отказывалось оживать. И тут сказались восьмичасовой перелёт с соответствующим джетлагом и три часа вождения — Марк заснул, лёжа на песке. Проснувшись, он ощутил щемяще знакомые запахи жаркого дня у реки — ивняка, красивого растения с длинными мягкими иголками и красными круглыми ягодами, горячего песка, каких-то серебристых лопухов, запах самой реки. И прошлое постепенно ожило.

— Ну как, ты стал учёным? — спросил Марк-младший.

— Вроде как стал. По крайней мере многие люди считают меня таковым.

— А ты открыл что-нибудь важное?

— Да, но это немного грустное открытие. Я обнаружил отражение звезды в океане далёкой планеты. Отражение солнца той планеты. За шестьдесят световых лет от нас. А грустное здесь то, что там нет жизни. Есть огромный океан. Он простирается на две трети окружности планеты на низких широтах. А одну треть занимает континент. Это как раз то, что я выяснил благодаря отражению звезды. Есть суша, есть море. Атмосфера из азота и тёплый климат. Там плавают облака не хуже, чем эти. Наверняка есть реки, почти как эта. А кислорода нет. Значит, и жизни нет.

— Но может быть, там есть какая-то другая жизнь, которой не нужен кислород и которая не даёт кислорода?

— Я тоже на это надеялся, как многие другие. Но биологи разбили эти надежды в пух и прах. Если появляется жизнь, способная к эволюции, она обязательно начнёт использовать фотосинтез. Эволюция непременно должна наткнуться на столь ценную находку под ногами. На той планете есть все условия для фотосинтеза: свет, жидкая вода, углекислый газ, который мы тоже видим. А как только начинается фотосинтез, жизнь расцветает и создаёт кислородную атмосферу. Не сразу — на Земле это заняло пару миллиардов лет, но той планете уже шесть миллиардов. Это закон — я не знаю в деталях, как он доказывается, но в общих чертах понимаю, что это действительно так. А раз неизбежного результата жизни нет, то нет и жизни.

— А есть другие планеты, где жизнь найдена?

— Нет. Есть ещё три планеты с нужной температурой, азотной атмосферой, водяным паром. Разве что блик звезды ни на одной из них пока не виден. Но нигде нет кислорода. Это не значит, что жизни нет вообще нигде, кроме Земли. Просто пока подходящих планет найдено всего четыре. Вот я сейчас вернусь и буду обрабатывать данные ещё по двум. Но то, что мы уже точно знаем: даже самые подходящие условия не гарантируют возникновение жизни.

— Правда, грустно. Жизнь проигрывает 1:4. А как ты обнаружил отражение? Неужели планету удалось разглядеть?

— Разглядеть в деталях? Конечно нет! Планета видна только как светящаяся точка, совсем слабая — видна с огромным трудом. Ещё при тебе хотели возобновить давно похороненные проекты «Дарвин» и TPF — ты, кажется, даже читал об этом. Так их действительно возобновили, объединив и расширив спектральный диапазон. Взяли название «Дарвин». Делали очень долго, но сделали в конце концов. Напомню: это космический нуль-интерферометр — семь телескопов свободно висят в десятках метров друг от друга в пространстве как бы в гравитационной яме в двух миллионах километров от Земли. Эта как бы яма называется точкой Лагранжа. Ты ещё не верил, что они могут быть «подвешены» с точностью до долей микрона. Оказывается, могут — уже тридцать пять лет не только висят с такой точностью, но и маневрируют, когда надо перенацелиться, и снова становятся на нужные места с точностью до долей микрона. Такая точность нужна, чтобы занулить свет звезды, но при этом видеть планеты вокруг неё. Свет от шести телескопов смешивается в центральном — седьмом. От звезды свет с противоположных телескопов приходит в противофазе — звезда попадает в интерференционный минимум, а планета в максимум. Кажется невероятным, но звезда, которая в миллиарды раз ярче планет, действительно зануляется, а планеты видны как отдельные точки.
Иллюстрация: Алексей Таранин
Теперь мы смотрим на эти точки, на их спектр. Сначала в инфракрасных лучах — их излучает поверхность планеты. Атмосфера что-то пропускает, а что-то поглощает. И поскольку физика везде одна и та же, мы знаем, что в этом месте должен быть провал в спектре от азота, здесь — от водяного пара, там — от углекислого газа. И мы видим все эти провалы. А в таком-то месте должен быть провал от кислорода, точнее, от озона, он есть в спектре Земли. Но в спектре той планеты, она называется 47 Libra b, его нет. Ни малейшего намёка! И в спектрах ещё четырёх известных планет других звёзд, которые во всём похожи на Землю, его нет.

Но это сделал не я. Спектры — именно то, ради чего затевался эксперимент. Получить спектр как сливки снять — это то, чего хотят все. Я нацелился на то, что поглубже спрятано. На временной анализ в оптическом диапазоне. В оптике наблюдать планету сложнее, чем в инфракрасном диапазоне: сильней мешает звезда. Если посмотреть на кривую блеска планеты, там ничего не увидишь — один шум. А если сделать Фурье-анализ сигнала, кое-что появляется — довольно широкий бугор с центром на периоде 27 часов. Это облака планеты, 27 часов — её сутки. Там, где облаков больше, планета ярче. Они вращаются вместе с планетой и показывают период вращения. Но они непостоянны, они движутся. Поэтому Фурье-анализ даёт бугор, а не узкий пик. Я решил попробовать найти тёмные и светлые места на поверхности. Что-то начало проступать, я вытащил слабенький, но очень узкий пик: 27,2 часа — его могло дать только нечто твёрдо привязанное к поверхности планеты.

Это ещё не конец истории, но давай сделаем передышку. Спрашивай, что непонятно.
Иллюстрация: Алексей Таранин
— Почему планета так называется?

— По имени звезды 47 Libra, то есть Весы — созвездие Весов. 47 — это номер звезды в Весах: когда не хватает греческих букв, переходят на номера. Похожа на Солнце, масса и светимость чуть меньше, срок жизни чуть больше.

— Почему b? Значит, есть и a?

— Есть и а — горячая планета без атмосферы типа Меркурия. И c — холодная вроде Марса. Есть d и е — газовые гиганты. В общем, система сильно смахивает на нашу, что бывает редко.

— Шестьдесят световых лет… Это значит, сейчас ты изучаешь свет, который был испущен, когда я здесь лежал?

— Да, именно это оно и означает… Слушай дальше. Когда я обнаружил этот пик, проект решили закрывать. «Дарвин» проработал больше двадцати лет. Кончалось топливо для микродвигателей, солнечные батареи дышали на ладан, часть электроники приказала долго жить. Нужна была космическая экспедиция сервисной бригады за два миллиона километров. Казалось бы, не бог весь что, каких-то полтора миллиарда — дешевле, чем полёт на Луну в оба конца. И тут началось глобальное нытьё: экономика в рецессии, есть более насущные потребности, жизнь всё равно не нашли, цель продолжения эксперимента непонятна…

— Как такая цель может быть непонятна? Они что, рехнулись?

— Это просто ты жил в хорошее время, когда цель всегда была ясной и яркой. Но хорошие времена имеют свойство проходить, как и молодость. Огонька не хватает на многие поколения. Вот и начинается глобальное нытьё по поводу непонятных целей. Короче, если бы проект закрыли, я бы так и остался со своим едва проклюнувшимся пиком на периоде 27,2 суток. Но мы победили, потому что выступали везде, где можно, объясняли и убеждали. В результате добровольцы организовали специальный фонд поддержки экспедиции, куда люди вносили по сто, даже по двадцать долларов. Конечно, так полтора миллиарда не собрать, но правительства стран, участвующих в проекте, видимо, устыдились и скинулись на сервисную экспедицию.
Иллюстрация: Алексей Таранин
Бригада отлично справилась с задачей: с тех пор «Дарвин» работает уже пятнадцать лет — лучше, чем раньше. И чистых три года из этих пятнадцати он наблюдал 47 Либра. Мой пик вырос и стал статистически значимым. Это означало, что мы точно что-то видим на поверхности вращающейся планеты. Но что? Я построил среднюю суточную кривую яркости. Но на ней ничего не было видно! Это уже походило на мистику. И тут я случайно увидел снимок Земли из космоса. И на нём солнечный блик в океане. А в этом блике едва ли не четверть яркости всего изображения Земли! И как я раньше не догадался?! Я бегом добрался до компьютера и за десять минут поменял точку отсчёта фазы вращения. Эта задача и тебе по силам — определить, где на планете должен находиться блик, и отсчитывать поворот планеты от этой точки, которая меняется с временем года. Через полчаса у меня была выразительная кривая с «корытом» в одну треть суток и плато в две трети. Это значит, что две трети окружности планеты покрывал океан, а одну треть материк. Но это очень приблизительно — картина должна зависеть от широты, — ведь блик в разное время года появляется на разной широте. Мы знали параметры орбиты, но не знали наклона оси вращения планеты. Накопив данные за пять лет — два года до экспедиции и три после, — мы сумели восстановить и наклон оси, и примерную географию планеты от 20 градусов южной широты до 50 градусов северной. В северном полушарии там один гигантский материк, покрывающий до половины окружности планеты. Он сужается к югу, а в южном полушарии появляется ещё один материк, поменьше. Но, возможно, дальше к югу он расширяется. Этот блик звезды нарисовал нам примерную географию планеты, как луч древнего телевизора. Или, точнее, как луч сканера. Вращение планеты как горизонтальная развёртка, сезонное движение блика по широте — как вертикальная.

— Потрясающе! И это всё мне предстоит сделать?!

— Предстоит, предстоит…

— А твоим именем что-нибудь назвали? — с робкой надеждой спросил Марк-младший.

— Был один анекдотический случай, слава богу не состоявшийся. На недавнем юбилее один крупный чиновник от науки предложил назвать 47 Libra b Селиной. У меня волосы встали дыбом — такой пошлости я никак не ожидал, готов был провалиться от стыда. А народ поддержал, зааплодировал. Потом с грехом пополам отбился, вроде история с переименованием затихла.

— А почему это пошлость? Ведь звучит красиво — как Селена.

— Да, хоть ты и читал хорошие книжки, но со вкусом у тебя, помню, была серьёзная проблема. Боже, какую музыку ты слушал! Попса убогая! Ну да ладно, это скоро пройдёт. Давай лучше о другом.

— А как с Марсом? Ведь туда скоро должны полететь!
Иллюстрация: Алексей Таранин
— С Марсом, как ни странно, всё в порядке. С ним куда лучше, чем с Землёй. В марсианской колонии уже больше тысячи человек, часть которых там и родилась. И они оттуда никуда не собираются улетать. Предрекали: жизнь на Марсе страшней срока в любой земной тюрьме. Но дело в том, что осмысленная, созидательная жизнь в тюрьме лучше пустого, бессмысленного времяпровождения в самом распрекрасном раю. Они создают новый мир и, между прочим, быстро расширяют стены своей «тюрьмы». У них там уже атомная электростанция, работающая на марсианском уране, мощная землеройная техника, огромные залы под крышей десятиметровой толщины — крыша держится давлением снизу от накачанного воздуха. Они всё меньше зависят от Земли. Честно говоря, я им завидую.

Марк-старший ещё поговорил с Марком-младшим о всякой всячине, которая лежит вне русла нашего повествования. Наконец прошлое не то чтобы растворилось, а просто уснуло в памяти Марка Селина. Но далеко не бесследно.

— Надо же, — подумал Марк, — всего-то исполнил юношеский зарок, а как хорошо! Столько вспомнил! Как будто жизнь стала длиннее. Даже не длиннее… как бы это поточнее… — Марк сосредоточился, гладя на поверхность реки, где всё так же отражались горы над облаками, — вот: шире и глубже. Всего-то напрягся, приехал, ощутил, вспомнил — и жизнь стала чуть шире и глубже. Жаль, что идёт к концу…

Спустившись по реке к машине, Марк попытался взвалить лодку на плечо и тут обнаружил, что плечи и спина подгорели.

— Какого чёрта? Ведь тогда совсем не обгорал! И вроде на солнце в этом году уже достаточно покрутился… А ведь всякие защитные кремы существуют. Интересно, что в них кладут? По идее, чем тяжелей элемент, тем лучше он поглощает ультрафиолет. Свинец? Скорей всего, вредно. Вольфрам? Жалко тратить на такую ерунду. О! Можно, наверное, взять соль, цезий-йод — сцинтиллятор, использующийся в детекторах гамма-квантов…

Впрочем, это были лишь праздные рассуждения, призванные скрасить не слишком приятный подъём с лодкой, которую не водрузить на плечо.

 

Здесь мы оставим Марка, хотя его жизнь ещё далеко не закончилась. Ему ещё кое-что предстоит. Но мы вынуждены проститься, поскольку наше повествование перепрыгивает сразу на 40 лет вперёд. 

 

Опубликовано в журнале «Кот Шрёдингера» №11 (13) за ноябрь 2015 г.